Смотрите такжеЭтот случай был для меня, пожалуй, самым сложным за время моей практики.
На приеме - девочка лет 12 с мамой. Жалобы со слов мамы: дочь боится отвечать на уроке, за письменные работы у нее 5-ки, а за устные - и 2-ки, и 3-ки, - в зависимости от снисходительности учителей.
Дав маме поговорить первые 5-6 минут, обращаюсь с вопросом к девочке, не хочет ли она что-то добавить к словам мамы? Реакция девочки - замешательство, испуг, напряжение и взгляд на мать с мольбой о помощи. Мать объясняет, что у девочки всегда так с незнакомыми людьми; в этом-то и состоит проблема. Девочка облегченно вздыхает, когда я переношу свое внимание на маму и обращаюсь только к последней.
Понимаю, что случай тяжелый, требует долгой работы прежде всего по установлению контакта с девочкой. А она, кажется, только и мечтает оказаться за дверьми кабинета. Спрашиваю у мамы, любит ли девочка рисовать? Мама отвечает, что любит. Прошу девочку нарисовать то, что она сама захочет, и продолжаю спрашивать маму об особенностях характера дочери и об их семье. Узнаю, что в семье есть еще одна дочь младшая, и живут они все вместе с бабушкой со стороны матери. Со слов мамы, младшая дочь по характеру не такая - более легкомысленная, спокойная, уверенная. А старшая очень похожа на свою бабушку, которая, опять же со слов матери, девочку пугает и нервирует. Без бабушки на приеме не обойтись, чувствую я, и прошу маму прийти ко мне как-нибудь с бабушкой и без девочки. Прощаемся, надеясь на продолжение встреч.
Вторая встреча начинается с неожиданности. Мама и пришедшая с ней бабушка рассказывают, что после первой встречи девочка сказала родным, что "узнала" во мне учительницу, которая-де заменяла у них урок и незаслуженно поставила ей плохую отметку. И поэтому она отказывается приходить ко мне еще. Заверяю родителей, что девочка ошиблась. И настаиваю на том, что насильно вести ко мне девочку не стоит, так как против ее воли я ничего не смогу сделать.
Из разговора с бабушкой и мамой понимаю, что обе заражены различными страхами, к некоторым из которых они относятся с гордостью как коллекционер к редкому виду в своей коллекции. Решаю вычислить эти страхи и предлагаю им оценить их силу в списке наиболее распространенных страхов. Конечно, их оценка себя не объективна, некоторых вещей они боятся неосознанно, но все-таки хоть какая-то картина у меня на первое время будет. Внимательно выслушиваю жалобы бабушки на зятя, чем, по-видимому, подкупаю ее. Ушла она очень довольной и в дальнейшем выступала явной сторонницей встреч внучки с психологом. Отмечаю, что бабушка по характеру весьма деспотична и требовательна.
Достижением этой встречи стало то, что мама увидела, как их тревога за дочь и желание помочь вредят, лишая девочку возможности проявить свою самостоятельность и вообще выразить свои желания. Мама сама отметила, что дочка ничего не делает для себя, а все время из желания кому-то угодить. Находясь под постоянным контролем и опекой встревоженных родителей, девочка не имеет возможностей проявлять свои чувства. Ее печаль пугает родителей, а ее радость они слишком часто стараются вызвать искусственно. Позже мама рассказала, что решила предоставить девочке большую степень свободы, в том числе в общении с друзьями, и не вмешиваться, если что-то идет не совсем так, как "было бы лучше для ее дочери".
В конце второй встречи договариваемся встречаться пока с одной мамой, которая будет рассказывать про дочку и обстановку в семье. Тем самым я надеялась повлиять на семейную атмосферу и помочь самой маме. А для дочки я давала письменные домашние задания - тесты, результаты которых мама приносила мне. На третьей встрече с мамой, анализируя вместе с ней ее страхи, я выяснила, что она безумно боится замечания, упрека и указания на ошибку из уст собственной матери. Мама призналась, что ей в жизни очень мешает страх сделать что-то неправильно, который иногда отбивает у нее желание делать хоть что-нибудь. Очевидно, что это страх она передала дочери, у которой он перешел в еще более сильную стадию. Девочка стала бояться просто обращенного к ней внимания взрослых, которые оценивают ее действия, прежде всего учителей. Сам факт того, что ее оценивают, похоже, являлся для нее сильнейшим стрессом и причинял ей серьезную боль. Я просила маму отмечать изменение настроения/состояния дочери в течение недели по условной шкале (-10 баллов - самое плохое/напряженное, +10 - хорошее/спокойное). Что она и делала. Колебания в настроении дочери мама отмечала как незначительные (между +3 и -3), но в день встречи со мной, настроение падало до -7.
Через неделю мама привела дочку, которая пошла, видимо, только потому, что ей страшно было огорчить мать. Этот страх оказался сильнее ее нелюбви к учителям, с которыми она меня напрямую ассоциировала. Используя метод незаконченных предложений, к тому времени я выяснила, что больше всего на свете она не любит врачей и учителей, и что ходить ко мне она не хочет, потому что я "буду к ней приставать". Я для нее ненавистный учитель и врач в одном лице.
Негатив в мой адрес и был для меня самым трудным моментом в работе. Девочка не хотела помощи от меня из страха перед тем образом меня, который сложился у нее в голове, но именно это свидетельствовало о том, что она нуждается в помощи. Одновременно я понимала, что эта ситуация, когда девочка видит во мне того, кого она больше всего боится (так называемый негативный перенос), предоставляет мне как психологу отличную возможность для непосредственного наблюдения и работы с ее страхом.
На приеме. Разговаривать со мной продолжает отказываться. Моя попытка по просьбе матери настоять на прямом контакте с ней порождает настоящую панику (!) Я понимаю, что это не выход. Мы договариваемся с девочкой, что если она может ответить на мой вопрос, то отвечает на ухо маме, а та произносит ее ответ вслух. Такой "косвенный" метод взаимодействия девочку устроил, она явно почувствовала себя в относительной безопасности. К концу встречи мне даже удается услышать от нее несколько слов, которые она произносит старательно глядя в сторону.
У нас прошло еще несколько встреч. Девочка стала привыкать ко мне. И одновременно с этим она стала проявлять все более явный протест против моих заданий и меня лично. В моем лице она сражалась со своим страхом, протестовала против вмешательства в ее жизнь без ее согласия. Закончилось это тем, чем должно было закончиться. На очередную встречу мама пришла одна, сказав, что девочка решила больше не ходить к психологу и "очень собой довольна". Очевидно, этот отказ стал для нее некоторой победой. Если не над собой, то надо мной, как своим "врагом", уж точно. Не самый лестный для меня финал. Но это пошло на пользу девочке. Мама рассказала, что она стала чуть более уверенной и менее скованной. Подтверждением служил тот факт, что ее накануне отобрали на выступления в ее танцевальном кружке, что ранее не случалось из-за того, что девочка была "зажатой". Кроме того, ее стали приглашать на дни рождения подружки, которые раньше с ней отказывались дружить. Это я тоже расценила как благоприятный признак.
На последней встречей с мамой от проблем дочки мы ушли в проблемы ее собственных отношений с бабушкой, ее матерью, и мужем. Что несомненно явилось признаком возросшего доверия ко мне как специалисту. А также подтверждало то, что заявка на психологическое консультирование исходила именно от мамы. Не признаваясь в том, что она сама нуждается в помощи, она "прикрывалась" проблемами дочери. В случае семейного консультирования так бывает довольно часто. Семья приводит "больного" (так называемый идентифицированный пациент) и все делают вид, что обеспокоены только его/ее проблемами, хотя на самом деле все члены семьи в равной степени нуждаются в помощи.
После того как я прокомментировала ситуацию в отношениях матери и бабушки, о которой шла речь на нашей встрече, мама, по ее словам, "поняла, как следует вести себя с бабушкой". Дело в том, что скрытый конфликт между матерью и бабушкой, в частности неумение матери отстоять свое мнение перед своей матерью, негативно отражались на ее отношении к дочери. Не зря она с первой встречи повторяла, что у дочки характер, как у бабушки. Мать явно стремилась "убрать" у дочери бабушкины черты, чем дополнительно травмировала девочку. Пытаясь угодить всем взрослым, она все больше запутывалась, какой же ей быть.
За неимением возможности продолжения работы по преодолению страхов у мамы моей целью стало побуждение матери заняться ее собственной жизнью дабы ослабить гнет повышенной тревожности в отношении к дочерям. Это также позволило бы отчасти снять ее раздражение против бабушки, своей матери, контролировавшей ее дома также, как она сама контролировала свою дочь. Это мне удалось. Мама призналась мне, что давно подумывала о том, чтобы выйти на работу, и теперь чувствует, что время пришло.
Этот случай демонстрирует пример родителей, которые полностью подчиняют себе своих детей не из-за собственной властности и стремления самоутвердиться, а из страха за ребенка и естественного для родителя стремления защитить свое чадо от опасности. На чувствительного ребенка родительские страхи действуют угнетающе, и он всю жизнь может прожить среди неведомых ему самому опасностей, полностью потеряв способность проявлять хоть какую-то активность. Еще бы, ведь тогда он столкнется с чем-то неизвестным и пугающим! Не лучше ли вообще по реже выходить из дома и поменьше встречаться с незнакомыми людьми. Стоит ли удивляться тому, что, воспитывая своего ребенка, такой человек передаст ему все свои страхи, мотивируя это заботой о его будущем. Истинными мотивами участия в этой эстафете страхов будет неосознанное желание родителя облегчить бремя собственных страхов и оправдать их наличие в собственных глазах. Я не за себя боюсь, а за ребенка. Детям, перенявшим родительские страхи, приходится еще хуже, чем родителям. Заболеть страхом они могут в более раннем возрасте, чем родители, а потому сила влияния этого страха на них будет значительнее. Как и перед родителями перед ними будет стоять задача победить страх или поддаться ему и передать его следующему поколению. Страх будет передаваться по цепочке поколений до тех пор, пока кто-то его не преодолеет и не избавит от него своих потомков.